С. Л. ФИРСОВ

В истории русской святости XIX - начала XX века. Оптина пустынь занимает свое особое место. На фоне сотен русских монастырей, обитель, расположенная в нескольких километрах от города Козельска на берегу маленькой речки Жиздры, отличалась, прежде всего, тем, что в ее стенах получило развитие такое явление религиозной жизни, как старчество. Как известно, целью старчества является нравственное усовершенствование опытным иноком (старцем) своего духовного чада, полностью и добровольно подчиняющегося его водительству. Считается, что в русском подвижничестве XIX века наиболее плодотворным оказалось нахождение «золотой меры в аскетическом подвиге, уравновешенное подчинение телесной аскезы аскезе духовной». Примером тому как раз и является Оптина пустынь, насельники которой глубоко усвоили уроки Григория Нисского, видевшего цель подвига монаха не в умерщвлении плоти, а в обуздании страстей и вожделений, в обретении любовной цельности личности (1).

Со времен святого Паисия Величковского (о чем будет сказано ниже), русские старцы сохраняли и передавали своим ученикам «науку наук» - преемство в прохождении «Иисусовой молитвы». Обращая самое серьезное внимание на «умное делание», старцы никогда не забывали о помощи советом и утешением всем, кто приходил к ним за этим. Помогая христианину раскрыться до «богочеловеческой меры», они видели задачу не в умалении личности своих духовных детей, а в содействии возрастанию этой личности «во взаимном смирении и любовной открытости »(2). Без утверждения евангельской идеи любви к ближнему невозможно, думается, представить развитие Оптиной пустыни как своего рода духовно-нравственного ориентира, одинаково привлекательного и для образованных «богоискателей», и для простых верующих. В. В. Розанов считал даже, что Оптина - единственная русская обитель, с которой установились «живые и прочные литературные связи» (3).

Почему все это стало возможно и почему именно в Оптиной пустыни утвердилась преемственная традиция старческого делания?

Полагаю, что ответить на поставленные вопросы возможно, лишь рассмотрев, как происходило становление и развитие пустыни в первой половине XIX века, а также определив роль и значение в этом деле многолетнего ее настоятеля архимандрита Моисея (Путилова).

Дореволюционные русские историки Оптиной пустыни традиционно говорят о двух периодах ее бытия; первый охватывает эпоху от времени пустыни основания и до конца XVIII века, второй, - от начала XIX и до начала XX века. Последний, «период восстановления и процветания», собственно, и составляет славу обители. Время и причины основания Оптиной пустыни документально не восстановимы, - существуют лишь предания и косвенные данные. Согласно преданиям, иноческая жизнь в этом месте может быть отнесена к XV веку. Нет никаких точных данных и о легендарном основателе пустыни - Опте, первоначально предводителе шайки разбойников, занимавшейся грабежами в Козельской засеке (как именовались появившиеся с XIV века заповедные леса, насаждавшиеся русскими князьями с целью помешать неожиданным опустошительным набегам татар).

До XIX века пустынь именовалась не Введенской, а Макарьевской Оптиной. По предположению архимандрита Леонида (Кавелина), «основатель обители, отшельник Опта при пострижении в монашество был наречен Макарием, почему и пустынь его (в которой вероятно он сам и был первым настоятелем) удержала за собой название Макарьевой Оптиной» (к тому же с 1629 г. и до времени Леонида (Кавелина) там не было ни храма, ни придела во имя преподобного Макария) (4). Первый период истории пустыни не отмечен ничем выдающимся, более того исследователи даже заявляли о «не особенно высоком» в ту пору нравственном состоянии братства обители (5). В правление Петра Великого Оптина переживает глубочайший кризис, монастырь ненадолго (до 1726 года) закрывают.

До начала XVIII века в пустыни существовало так называемое строительское настоятельство, а с начала XVIII века и до 1764 года - игуменское. Кроме того, в течение всего XVIII века там не было строгого общежития, братия получала деньги на проживание (так называемое «зажилое жалование ») и все иноки делились деньгами, общей была только трапеза. Монастырский устав полностью не исполнялся. Показателем кризисности сложившегося тогда положения может служить пример настоятельства (1760-1762) некоего отца Пафнутия, не умевшего читать и писать (6).

В царствование императрицы Екатерины II, 26 февраля 1764 года издавшей указ о секуляризации монастырских имений, а 31 марта 1764 года установившей разделение заштатных (т.е. не взятых на содержание государством) монастырей на три класса (в зависимости от числа монашествовавших), Оптина пустынь оказалась последней из числа семи заштатных монастырей, оставленных на собственном содержании и с семью монашествующими. Перспективы ее трудно было назвать радужными.

И, тем не менее, именно в годы правления Екатерины II начался подъем внутренней жизни русского монашества, вскоре благотворно сказавшийся на судьбе Козельской обители. Этот подъем непосредственно связан с именем старца Паисия Величковского (1722-1794), аскета, мистика, переводчика «Добротолюбия», посвятившего всю свою жизнь монашескому «внутреннему деланию». Будучи, прежде всего монахом, Паисий стремился понять и построить иноческую жизнь в соответствии с правилами Святых Отцов. В созданном им общежительном уставе указаны два основные правила монашеского общежития: полное нестяжание и послушание. Паисий уделял внимание тому, каким должен быть настоятель, как инок должен был проводить день, никогда не оставаясь праздным. Таким образом, труды Паисия служили руководством к ведению правильной иноческой жизни. Его ученики и, преимущественно, ученики его учеников сыграли главную роль в деле воссоздания Оптиной.

Другим церковным деятелем, имя которого, говоря об Оптиной пустыни, необходимо упомянуть, был митрополит Московский Платон (Левшин; 1737-1812). Наблюдая за современной ему монастырской жизнью, митрополит пришел к выводу, что воссоздание монастырей необходимо поручать лишь монахам-подвижникам, для которых аскетизм - не пустой звук. В 1796 году, посетив пустынь, митрополит Платон, в ведении которого до1799 года она находилась, «признал место сие для пустыннообщежительства весьма удобным« (7). Настоятелю Песношского монастыря Макарию было поручено наблюдение за Оптиной. Он назначил туда в качестве строителя иеромонаха Иосифа менее, чем через год, сменив его другим иеромонахом - Авраамием. Деятельный строитель в первое время испытывал массу проблем: местные жители нещадно грабили монастырь (воровали лес, в монастырских «дачах» ловили рыбу, угоняли лошадей и т.д.) (8). Эти трудности, однако, не стали непреодолимыми: монастырь рос и развивался, к 20-м годам XIX века став наиболее благоустроенным в Калужской епархии (9). 9. Именно отец Авраамий ввел в обители новый порядок нестяжательной жизни, первым подавая в этом личный пример и требуя от братии точного исполнения своих распоряжений. Разумеется, сама пустынь могла выступать (и выступала) как собственник, «стяжатель имения», но личное обогащение монахов за счет ее имуществ строго пресекалось, равно, как не допускалось и самостоятельное, «отдельное» житие иноков.

В первой четверти XIX века в пустыни сменилось всего три настоятеля. На место скончавшегося в январе 1817 года отца Авраамия был поставлен иеромонах Маркелл (первый настоятель, избранный из числа братства Оптиной); а уже через два года его сменил игумен Даниил (1819-1826). При отце Данииле, ранее проходившем послушание в качестве эконома Калужского архиерейского дома, в Оптину и пришел инок Моисей (в миру Тимофей Путилов; 1782-1862).

Исследователи давно подметили, что «в самом факте восстановления Оптиной пустыни обращает на себя внимание то, что оно идет не из нее самой, а со (из. - С. Ф.) вне». При этом не упускается из вида также и то, что указанная для Оптиной особенность составляла «характеристическую черту в истории восстановления многих (большинства) русских обителей XVIII и XIX веков«(10). Своих сил у монастырей, переживших начальный период Синодальной эпохи, не было. Инициатором восстановления обителей, их финансистом могла стать лишь высшая власть, т.е. Священный Синод Русской Православной Церкви и ее «верховный ктитор» - император. С конца XVIII века так и было. К примеру, 18 декабря 1797 года император Павел I даровал Оптиной пустыни, в числе других обителей, «милостивое подаяние» в размере 300 рублей ежегодно. Пустыни отдали мукомольную мельницу на реке Сосенной и пруд для рыбной ловли. И хотя материальное благополучие Оптиной в то время было весьма неудовлетворительным11, рубеж XVIII и XIX столетии, думается, все-таки можно назвать переломным: с тех пор доходы монастыря год от года росли, росла и его известность.

И первое, и второе обстоятельства непосредственно связаны с деятельностью епископа Калужского Филарета (в миру Федора Георгиевича Амфитеатрова; 1779-1857) и уже упоминавшегося иеромонаха Моисея (Путилова). Именно епископ Филарет, позже ставший митрополитом Киевским (с 18. IV. 1837 года), направил инока Моисея в Оптину и, будучи глубоким знатоком и почитателем монастырского жития, активно содействовал религиозному возрождению пустыни. Один из наиболее ярких архиереев эпохи императора Николая I, Филарет, как и большинство русских епископов, был выходцем из семьи священника. Он получил традиционное для своего сословия образование, в 1797 году окончив Орловско-Севскую духовную семинарию. Будучи с юности «монахолюбом», будущий святитель уже в 19-летнем возрасте (7. XI. 1798 года) принял монашеский постриг и 13. I. 1799 году был рукоположен во иеромонаха. Его духовная карьера - карьера преимущественно "ученого монаха": он преподавал поэзию и греческий язык, состоял префектом (инспектором) и ректором духовных семинарий (с 1802 года - Севской, с 1804 года - Уфимской, с 1810 года - Тобольской). Одновременно с учебно-административной деятельностью, Филарет нес послушание в качестве настоятеля различных монастырей, 2 декабря 1813 года получив назначение в Волоколамский Иосифов монастырь Московской епархии. К этому времени он уже давно (с 1804 года) - архимандрит, имевший огромный опыт управления православными обителями. Очевидно, что уже тогда духовное начальство обратило внимание на спокойного, не стремившегося к архиерейству, ученого архимандрита. В феврале 1814 году Филарет был на короткий срок переведен инспектором Санкт-Петербургской духовной академии, в августе того же года получил степень доктора богословия и был переведен на должность инспектора в Московскую духовную академию, а 16 марта 1816 года стал ее ректором. Все говорило за то, что вскоре Филарет будет хиротонисан во епископа. Это и произошло 1 июля 1819 года, когда бывший ректор академии и (с 1817 года) управляющий Ставропигиальным Воскресенским монастырем («Новый Иерусалим») получил назначение на Калужскую кафедру.

Став Калужским епископом, Филарет сразу же обратил особое внимание на Оптину пустынь, расцвет которой, по мнению исследователей, как раз и начался с его вступления на кафедру (12). «Более практик, чем теоретик», «выразитель идеи Православия и монашества более в жизни, нежели в литературной деятельности»(13), епископ Филарет всегда интересовался «безмолвной пустынной монашеской жизнью», аскетическими опытами, любил беседовать со схимниками. Знал он и учеников схиархимандрита Паисия Величковского. Не случайно, поэтому, желая обеспечить «духовный рост» Оптиной, Филарет решил основать при ней скит, т.е. небольшое монашеское общежитие с более строгим, чем обычно практиковалось в монастырях, «уставом и с меньшей регламентацией жизни инока и потому с большими средствами для его самовоспитания и с большими удобствами для его руководства со стороны старца«. Вследствие этого скит мог стать «хорошим средством для воспитания иноков на строгих началах монашеской жизни» (14).

Традиции «скитского жития» на Руси можно проследить со времен средневековья. Еще преподобный Нил Сорский, побывав на Афоне и изучив практику древних синайских монастырей, пришел к выводу, что только немногочисленные сообщества иноков могут жить в обстановке братской любви и подвижничества. Обитатели скита пользовались гораздо большей личной свободой, чем насельники киновий. Стремясь как можно больше ослабить свои связи с «миром», монахи-скитожители получали возможность без помех приступить к главному иноческому занятию - Иисусовой молитве, «умному деланию», борьбе с помыслами и страстями(15).

Создание скита могло быть успешно проведено только в случае правильного выбора его строителя. Прекрасно понимая это, в 1820 году епископ Филарет (Амфитеатров) обратился к опытным старцам, знавшим, что такое отшельническая жизнь и понимавшим преследуемые им цели. Этими старцами были отшельники, жившие в лесах Смоленской губернии, в 40 километрах от города Рославля. Рославльских «пустыннолюбцев» епископ и решил привлечь для обустройства скита, в котором одним из иноков был Моисей (Путилов). Вскоре, в конце 1820 года, отец Моисей, по делам своей обители ездивший в Москву, впервые посетил Оптину пустынь, где игумен Даниил и познакомил его с епископом Филаретом. Владыка предложил отцу Моисею вместе с братиями переехать в Оптину и заняться обустройством скита. Почему это предложение было сделано именно Моисею, что побудило Филарета поверить в возможности 38-летнего отшельника, к тому времени еще не постриженного в мантию и не рукоположенного в священный сан, создать новое, неведомое еще в Оптиной скитское монашеское общежитие? На все эти вопросы, возможно, дать ответ только после краткого знакомства с основными вехами биографии Моисея (Путилова).

Будущий скитоначальник и настоятель Оптиной пустыни родился в купеческой семье Путиловых, в Москве. Уже в детстве он отличался глубокой религиозностью, во всем следуя советам наместника Московского Новоспасского монастыря отца Александра. В 1805 году, оставив родителей, с братом Ионой он удалился в Саровскую пустынь. Существует легенда, что в Саров его направила старица Досифея (16), которую даже считали оставившей мир ради духовных подвигов дочерью императрицы Елизаветы Петровны - княжной Таракановой (17). Старица и познакомила братьев с настоятелем Новоспасского монастыря и близким ему по духу отцом Филаретом, «которые находились в духовном общении со знаменитым молдавским архимандритом Паисием Величковским» (18). В Сарове молодой послушник получил наставления и благословение на подвижнический путь от самого преподобного Серафима (19).

Через три года, в 1808 году, «для получения увольнительного вида» (т.е. для перехода из купеческого в духовное сословие), Путилов возвратился в Москву. Однако «вида» он не получил, но по благословению своего духовного отца - игумена Александра вновь ушел в монастырь, на этот раз в Брянский. Там он прожил до 1811 года, вынужденно вернувшись, домой (Путилова все еще не перевели в духовное сословие). Решив вопрос о сословной принадлежности, по совету своего нового духовника - иеросхимонаха Адриана, он приехал в Рославльские леса. В обители Путилов проживал совместно с иеросхимонахом Афанасием, который любил занимать его «в свободное от молитвенного правила время чтением и перепиской рукописей, заключающих в себе драгоценные переводы великого старца Паисия, с коим лично знаком был, и чрез то возбудил в благоговейном своем послушнике такую привязанность к ним, что они сделались для него, по собственному его отзыву, «слаще мёда и сота»»(20). Кстати сказать, именно пустынножителями Рославльских лесов Тимофею Путилову было дано имя Моисей - «в знак гостеприимства, которое с любовью оказывал о. Моисей странникам, доходившим до пустынников. Преподобный Моисей Мурин (в честь которого его и назвали. - С. Ф.) любил успокаивать странников»(21).

Как видим, Моисей достаточно рано соприкоснулся с традицией старчества: первый раз, когда посетил Саров, где в то время подвизался великий русский святой Серафим, а второй, когда оказался послушником у ученика Паисия Величковского и непосредственно ознакомился с переводами молдавского старца. Не случайно именно там и возникла у него мечта об издании некоторых рукописей преподобного Паисия - «для назидания жаждущих спасения»(22).

В 1812 году - в связи с Отечественной войной - Моисей переехал к настоятелю Белобережской пустыни, но сразу по окончании войны вернулся обратно. В дальнейшем его жизнь в Рославльских лесах никаких кардинальных перемен не испытывала (23). послушание проходило по строго заведенным правилам. Обычно в 12 часов ночи иноки отправляли полунощницу и утреннюю службу, через час после окончания, которой читался акафист Божией Матери, затем, через два часа - часы. Вечерняя служба начиналась в 5 часов вечера. В свободное от молитвенных правил время иноки занимались хозяйством, переписывали полууставом святоотеческие книги, помогали, чем могли, покровителям обители, снабжавшим их печеным хлебом, крупой и постным маслом(24).

Все изменилось после встречи с Калужским епископом Филаретом. Очевидно, оценив по достоинству религиозное горение и иноческие качества Моисея, преосвященный направил с ним специальное письмо старцу Афанасию - духовному отцу Рославльских отшельников. Письмо было составлено таким образом, будто епископ, узнав о желании иноков избрать себе уединенное место при Введенской Оптиной пустыни, горячо его поддержал. «Я вам позволяю, - писал Филарет старцу Афанасию, - в монастырских дачах избрать для себя место, какое вам угодно будет, для безмолвного и отшельнического жития, по примеру древних св[ятых] отцов-пустынножителей. Кельи для вас будут изготовлены, как скоро вы изъявите на то свое согласие. От монастырских послушаний вы совершенно будете свободны»(25). Заявляя о своем расположении к пустынножителям, Калужский архиерей искренне признался: «Любя от юности моей, от всей моей души монашеское житие, я буду находить истинную радость в духовном с вами собеседовании...» (26). Старец Афанасий ответил Филарету письмом, в котором изложил свое видение вопроса о переселении иноков и жизни их в скиту. Рославльские пустынножители не хотели причинять никакого «неудовольствия» насельникам Оптиной, оговорив желательность наличия у скита собственного содержания («посредством боголюбивых душ») и недопущения вхождения «в скит мирских лиц, любопытством побуждаемых»(27).

Изначально было понятно, что владыка примет эти условия, - не случайно он вскоре отправил письмо старцу Афанасию, удостоверив его, что дал поручению настоятелю Оптиной игумену Даниилу «отвести приличное и весьма удобное для скитской жизни место на монастырской пасеке и дозволить усердному благодетелю, купцу [Ал. Дм.] Брюзгину (Козельскому почетному гражданину. - С. Ф.), строить кельи». После прибытия братии предусматривалось составление правил для скитского жития «по мыслям вашим и по духу св[ятых] пустынножителей» (28). 6 июня 1821 года отец Моисей и несколько рославльских иноков прибыли в Оптину пустынь, вскоре встретились в Калуге с Филаретом и, получив его благословение на работу по устройству скита, вернулись назад. 17 июня 1821 года составленный отцом Моисеем и игуменом Даниилом план строений скита был владыкой утвержден (29). В Оптиной началась новая монашеская жизнь.

Для того чтобы упорядочить жизнь Оптинского скита, епископ Филарет указал настоятелю пустыни отцу Даниилу ряд правил, которые необходимо было соблюдать находившимся у него в послушании инокам. Во-первых, предполагалось разрешить посещение скита оптинскими монахами только по разрешению настоятеля; во-вторых, запретить вход в скит женщин; мирянам предполагалось «не иначе позволять, как с согласия их сердца». Филарет просил настоятеля также и о помощи насельникам скита «в построении без отягощения монастыря», требуя запретить рубку леса около места уединения бывших рославльских рустынножителей (30).

Вскоре началось строительство скитского храма во имя Иоанна Предтечи, которую по воле епископа Филарета назвали «домовой церковью для архиерейского приезда». Владыка пожертвовал для новой церкви иконостас. Уже после того, как храм (в начале 1822 года) освятили, 3 июня 1822 года, с разрешения Священного Синода епископ Филарет постриг начальника скита отца Моисея в монашество (31). Очевидно тогда же он обратился к владыке за разрешением принять схиму. «Не у приде час» (еще не время. - С. Ф.), - ответил ему архиерей. Но, решив не отступать от задуманного, Моисей направил Калужскому архиерею письменное прошение о принятии схимы, но в ответ получил иное предложение: принять сан. Не желая становиться священником, Моисей решительно отверг предложенное епископом. Сообщающий эту историю религиозный писатель и церковный публицист Е. Поселянин, привел слова Филарета: «Если не согласишься, - якобы заявил он Моисею, - буду судиться с тобой на Страш ном Суде Господнем». Угроза возымела действие, и пустынник согласился (32). 22 декабря 1822 года рукоположил во иеродиакона, а 25 декабря - во иеромонаха, определив его общим духовником Оптиной пустыни (33).

В дальнейшем, вплоть до своего перевода на другую кафедру (а это произошло 12 января 1825 года), епископ Филарет почти ежегодно проводил в скиту у иеромонаха Моисея так называемую сырную седмицу (русскую масленицу), а иногда и первую седмицу Великого поста, приезжая туда без архиерейской свиты и являя необычный для епископа того времени пример простого богомольца. В скиту отец Моисей заменял Филарету келейника (34).; там была построена и «архиерейская опочивальня» - небольшой домик, в котором жил Калужский епископ. В последующие годы это строение стало по существу мемориальным: вплоть до начала XX века в нем все оставалось так, как было в 1820-е годы; в шкафу хранились богослужебные книги, присланные Филаретом в дар скиту незадолго до смерти (в 1857 году).

Человек глубокой религиозности, епископ Филарет, в отличие от большинства своих собратьев-епископов, полагал правильным содействовать в первую очередь не финансовому благополучию обителей, а их религиозно-нравственному становлению, возможности развития в их стенах старческой жизни, «умного делания». В этой связи понятно, почему владыка с радостью дал собственноручно подписанную грамоту о введении в Оптиной пустыни (по прошению ее игумена Даниила) в 1824 году устава Коневского монастыря. На первый взгляд, устав не содержит ничего необычного: в нем содержались требования благоговейного совершения богослужения, его постоянного посещения, необходимость общей для всех иноков трапезы и одежды, соблюдение ими взаимного мира и единодушия, послушания настоятелю и т.п. Отличие Коневского устава состояло в том, что в нем подробно определялись обязанности каждого монаха, исполнявшего какое-либо послушание, а также имелась отдельная рубрика, регламентировавшая чтение книг (она называлась - «О хранении книг, из библиотеки получаемых, о выписках из книг и о должности книгохранителей») (35). Смысл введения этой рубрики заключался в том, чтобы не просто контролировать читаемую иноками литературу, но, прежде всего, направлять их (иноков) чтение в необходимое для их духовного совершенствования русло. Интерес к богослужебной и богословской книге сам по себе показателен: изучение святоотеческого наследия в монастыре предполагает налаживание всего монастырского бытия в соот ветствии не только с буквой, но и с духом Писания и творений Святых Отцов, позволяя использовать религиозный опыт прошлого в современной религиозной жизни.

Скит Оптиной пустыни имел свой устав, целью которого было «при единодушном жительстве, глубочайшее безмолвие, необходимое к очищению внутреннего человека, соединенное при том с внимательным рассматриванием самого себя, и постоянной молитвой, которая созидает сердечный мир и возводит дух человеческий, по благодати Божией, выше видимого мира, - сообразно с учением и опытами святых Отец, прославленных в христианской Церкви» (36). Правда, Коневский устав был для «внутреннего пользования» пустынников; приходя в пустынь, они руководствовались его правилами. Постепенно в скиту сложилась и богослужебная традиция: церковные службы проходили там в субботу и в воскресенье, во все двунадесятые и храмовые праздники (37). К 1823 году скитское братство уже состояло из 12 человек - ровно столько и было отведено штатами.

В 1825 году в жизни Оптиной пустыни наступил новый этап. Во-первых, на место Филарета (Амфитеатрова) епископом Калужским был назначен Григорий (Постников), в 1856 году ставший митрополитом Санкт-Петербургским. Во-вторых, настоятеля Оптиной игумена Даниила перевели «с повышением» (он стал архимандритом) в Лихвинский Добрый монастырь. Его место занял иеромонах Моисей. Впрочем, перемещение Моисея из скита непосредственно в пустынь было предрешено епископом Филаретом еще в октябре 1824 года: монастырь рос и развивался (хотя и не без серьезных материальных проблем), игумену требовался помощник, и в лице скитоначальника архиерей усмотрел необходимую кандидатуру. 13 октября 1824 г. он написал игумену Даниилу письмо, в котором подтвердил, что знает о необходимости для него (Даниила) помощника и что «крайне хотел» бы получить согласие стать таким помощником у отца Моисея, «так, чтоб и обитель и скит было единое, неразрывное, что весьма нужно для утверждения навсегда скита» (38).

Первоначально Моисей воспринял предложение без особого энтузиазма: как уже говорилось, на обители «висел» огромный по тем временам многотысячный долг. Этот долг необходимо было выплатить, одновременно находя значительные средства для разворачивавшегося тогда в Оптиной большого строительства. Реалист и, как показало обустройство скита, замечательный хозяйственник, Моисей все это понимал. Однако, в конце концов, он согласился и в 1825 году был назначен строителем Оптиной пустыни; скитоначальником после ухода Моисея стал его младший брат Антоний, для которого старший брат всю жизнь был духовным отцом и старцем. В должности строителя пустыни отца Моисея утвердил уже епископ Григорий (в 1826 году), тогда же наградивший его набедренником.

С тех пор в течение нескольких десятилетий (вплоть до своей кончины) отец Моисей большую часть времени занимался решением хозяйственных вопросов, причем не только в Опти-ной. К примеру, он помогал обустраивать Добрый монастырь, где настоятельствовал архимандрит Даниил. В 1829 году Моисея назначили «первым членом» комитета, созданного для возведения в монастыре Вознесенской церкви. За успешную работу в комитете уже новый епископ Калужский Гавриил (Городков) 19 апреля 1831 года передал ему свое благословение). А 12 февраля 1832 года Гавриил (Городков) назначил настоятеля Оптиной пустыни благочинным монастырей епархии. 5 сентября 1837 года новый Калужский архиерей - епископ Николай (Соколов) наградил его саном игумена и (28 мая 1841 года) наперсным крестом. В сан архимандрита отец Моисей был возведен 12 июня 1853 года, когда ему было 71 год. Калужским епископом Григорием (Миткевичем) (39). Формальное перечисление наград, разумеется, не может дать представление о том, что представлял собой этот человек, тем более, что обстоятельства жизни и церковного служения сложились таким образом, что мечту о монашеском уединении ему пришлось оставить навсегда. Однако, не имея возможности полностью предаться аскетическим подвигам, отец Моисей взял на себя крест созидания в порученной его заботам обители условий, способствовавших расцвету старческого делания. Разбираясь в людях и по духу являясь подлинным старцем, он никогда не стремился играть в Оптиной роль «первого», смиренно выполнял тяжелое послушание монастырского строителя и мечтал о принятии схимы. Как кажется, прав один из современных биографов отца Моисея, прилагая к нему слова святого Цареградского епископа Нифонта: «В последнее время те, которые поистине будут служить Богу, благополучно скроют себя от людей и не будут совершать среди них знамений и чудес, как в настоящее время, но пойдут путем делания... со смирением и в Царствии Небесном окажутся больше отцов, прославившихся знамениями» (40).

Всегда неуклонно исполняя все правила монастырской жизни, отец Моисей умел сочетать в себе практический ум и совершенно «непрактичное» (для человека, занимавшегося масштабной хозяйственной деятельностью) отношение к деньгам. Во-первых, он никогда не отказывал в помощи нуждавшимся, отдавая беднякам порой последние монастырские средства. С монастырскими рабочими никогда не торговался и когда слышал упрек, отвечал: «ведь это та же милостыня». Оптинские насельники за нищелюбие и такое отношение к деньгам прозвали Моисея «гонителем денег» (41). Характерен в этом отношении следующий рассказ. Живший тогда в Оптиной иеромонах Леонид (Кавелин) спросил настоятеля, как он пишет в расход на дрова то, что раздает беднякам. На это игумен ответил: «Ведь народ-то, чадо мое, приносит свои лепты в наше распоряжение, а не консистории. А консистория разве изволит раздавать беднякам так щедро, как мы это делаем? - и усмехнулся: Да это самая невинная ложь и безгрешная» (42). Могло ли такое бессеребренничество нравиться всем насельникам пустыни? Скорее всего, нет. Показательно, что менее, чем за месяц до кончины, будучи 80-летним заслуженным архимандритом, кавалером ордена святой Анны 2-ой степени, болевший тогда Моисей вынужден был поехать в Калугу - кто-то из братии донес на него епископу (43); история доноса неизвестна, но сам факт - и доноса, и вызова к начальству - показателен.

Христиански кроткий и умевший полностью владеть своими страстями, архимандрит Моисей старался никого не осуждать, доверяя совести человека и предпочитая фразу Иоанна Златоуста: Об исправлении того только должно сомневаться, кто в аде находится» (44). По большому счету, и строительство, развернутое им в Оптиной, велось не в последнюю очередь и для того, чтобы дать заработок приходившему из ближних сел народу. Поэтому даже в голодный год настоятель не хотел останавливать строительство. Осознавая это, невозможно не согласиться с мнением В. А. Котельникова, писавшего, что «Оптина созидалась верой в спасение и волей к покаянию» (45). Строительная деятельность архимандрита Моисея и была проявлением «воли к покаянию».

С середины 1820-х годов и вплоть до начала эпохи Великих реформ императора Александра II братство Оптиной неуклонно росло. К 1860 году в его рядах состояло более 100 человек (монахов и послушников); в скиту тогда же проживало около 30 иноков. Численность братии увеличивалась постепенно: произвольный рост числа монахов в любом из монастырей Российской империи в Синодальную эпоху был невозможен. Еще в 1809 году, по ходатайству Калужского епископа Феофилакта (Русанова), император Александр I разрешил увеличить штат Оптиной на 23 человека (до того здесь было только 7 монашествующих). По указу Священного Синода от 20 июня 1832 года монастырь получил право принять еще 30 послушников. 9 февраля 1857 года император Александр II утвердил синодальное определение, согласно которому к монастырскому штату добавили еще 24 вакансии (12 монашеских и 12 послушнических) (46).

По ведомостям за 1859 год, в Оптиной проживало 85 штатных иноков (из них 42 послушника и 22 нерукоположенных в священный сан монаха) и 21 заштатный (из них 13 клириков - иеромонахи и иеродиаконы, 3 монаха и 4 послушника). Весьма интересен социальный состав монашествовавших. Большинство было выходцами из мещан (40) и из купечества (23), далее следовали выходцы из крепостных (19), дворян (11), представители духовного сословия (8), вольноотпущенные (6) и войсковые обыватели (1). Среди выходцев из крепостных не было ни одного человека, рукоположенного в священный сан - все они были только рядовыми монахами (6) и послушниками (13). Большинство насельников (73 человека) были людьми молодого и среднего возраста (от 20 до 50 лет). 16 человек были старше 70 лет (47).

Как видим, среди монахов и послушников пустыни большинство составляли монахи трудоспособного возраста. Для монастыря, ведущего большое строительство, это было немаловажным фактором. Однако данное обстоятельство вовсе не свидетельствует о том, что монахи и послушники подбирались сугубо по «возрастным характеристикам», - так можно рассуждать лишь рассматривая Оптину с экономической точки зрения, например, исследуя монастырское хозяйство. На самом деле, хозяйство было в пустыни «приложением» к совершенно иной деятельности - деятельности старцев. Собственно, «введением старчества отец Моисей упрочил благоустройство и благосостояние Оптиной пустыни» (48) (к тому же строительство было столь масштабным, что своих сил монастырю все равно не хватало, хозяйственные проблемы год от года только возрастали: имевший к 1860 году 162 десятины 1538 кв. саженей земель (под строениями, лесом, лугами, огородами, озерами и дорогами (49), в том же 1860 году монастырь «высочайше» получил еще 108 десятин леса. Кстати сказать, на пустыни тогда все еще оставался значительный - даже с учетом некоторой инфляции -долг (50).-

Следующая тема - монастырский «образовательный ценз». По сравнению со многими русскими обителями он был достаточно высок. Это обстоятельство неоднократно отмечали совре менники, убежденные, что образцовый порядок, царивший в монастырской жизни пустыни, сохранявшийся и по кончине архимандрита Моисея, объяснялся тем, что среди братии был «необыкновенно большой процент интеллигентных людей, которые, отрекшись от света и мира, уже вполне сознательно несут подвиг отшельничества» (51). Поэтому, как мне кажется, то, что в пустыни мы не обнаруживаем ни одного инока из бывших крепостных в священном сане, удивления вызвать не может: выходцы из «образованных» сословий вполне естественно в большинстве своем замещали священнические и диаконские «вакансии». Образованные иноки сыграли далеко не последнюю роль в деле налаживания в пустыни издательской деятельности, о чем также необходимо говорить в связи с характеристикой оптинского старчества. Стоит признать, что и в налаживании этой деятельности значительную роль сыграл настоятель.

Издание книг, начавшееся в Оптиной во второй половине царствования императора Николая I, было связано с деятельностью старца Макария (Иванова) и его учеников. Они подготовили биографию преподобного Паисия Величковского, его переводы сочинений Отцов Церкви; впервые перевели творения Петра Дамаскина, Феодора Студита, Иоанна, отшельника Египетского и многих других. В Оптиной подготавливались к изданию также и книги подвижников благочестия XVIII - начала XIX века публиковались работы назидательного характера. Считается, что основная заслуга пустыни в том и состоит, что в ее стенах систематически и целенаправленно издавали духовную литературу, понимая религиозную жизнь и христианское пастырство в преломлении старческого руководства. Непосредственное участие в издательской деятельности Оптиной пустыни принимали также Известные славянофилы - братья Иван Васильевич и Петр Васильевич Киреевские. В. В. Розанов полагал, что обитель была Первоначальной доброй почвой с состоявшейся «аскетической атмосферой, с прекрасным настоящим духом монастыря, к которому эти два замечательных деятеля нашей литературы и просвещения уже от себя привили литературные вкусы». «Ученый, литературный труд, - писал Розанов далее, - привился в монастыре; и он выработал те вкусы, понятия и язык, с которыми уже возможно было взаимодействовать образованным людям» (52). А Умением обращаться с «интеллигентными богомольцами» в России XIX века мог похвалиться далеко не каждый монастырь.

И то, что условия для «культурного роста» (т.е. роста в первую очередь религиозно-нравственного) создавались и труда ми настоятеля Оптиной, в русском православном мире понимали очень хорошо. «Отец архимандрит Моисей, - писал святитель Игнатий Брянчанинов, - благоразумием своим и терпеливым ношением немощей ближнего привлек в недра обители своей избранное иноческое общество, которому подобного нет во всей России». О том, что своими изданиями Оптина снискала право на вечную благодарность православных, заявлял в 1850-е годы и будущий Санкт-Петербургский митрополит Исидор (Никольский) (53).

Впрочем, отец Моисей не только создавал условия для творческой деятельности других, но и сам, когда мог, участвовал в издательской работе обители. В Российском государственном историческом архиве сохранилась его переписка с учеником 2-ой московской рисовальной школы Дмитрием Михайловичем Струковым, одним из духовных чад старца Макария (54). Струков готовил виды Оптиной, которые затем издавал отец Моисей (55). В этом деле настоятелю помогал и его двоюродный брат Степан Михайлович Головин, живший в Москве (некоторые рисунки Струкова передавались через него, а не пересылались по почте) (56).

В целом состояние Введенской Оптиной пустыни за годы настоятельства в ней архимандрита Моисея (а он управлял обителью в течение 37 лет) было кардинально изменено. По словам современников, он привел ее в цветущее состояние. При отце Моисее основные строительные работы были успешно завершены - расширен Введенский собор, к которому пристроили два боковых придела; к больничной церкви также сделали пристройку: вместо старого обеденного зала (братской трапезной) устроили храм во имя преподобной Марии Египетской; выстроили кладбищенскую церковь; построили семь братских корпусов внутри обители; новую трапезную; библиотеку; восемь корпусов с тремя флигелями для гостиниц; два конных двора; скотный двор; кирпичный и черепичный заводы; мельницу и каменную ограду вокруг монастыря (57). Простое перечисление сделанного достаточно для того, чтобы сказать: именно благодаря трудам настоятеля Оптина пустынь из бедного малонаселенного монастыря превратилась в одну из наиболее крупных обителей Центральной России.

Разумеется, это только «внешняя» оценка. Главная заслуга отца Моисея заключалась в другом: как уже неоднократно указывалось, за годы его настоятельства в Оптиной утвердилось старчество, и это, собственно, стало определяющим моментом в истории ее возрождения. Насельники скита в имя Иоанна Предтечи (а именно там жили старцы), используя опыт древних подвижников благочестия, перенесли традиции отшельнической жизни первых веков христианства в Россию, где уже к середине XIX века подвижничество, по словам духовного писателя Андрея Николаевича Муравьева, «дало столь обильные цветы и плод» (58).

Инициатором же возрождения старческой традиции, как мне кажется, можно считать епископа Филарета (Амфитеатрова), много содействовавшего созданию при пустыни скита. Старчество, получившее там свое развитие, не могло бы реализоваться без первоначального импульса, данного всему делу Калужским архиереем. Выше говорилось, что владыка не благословил отца Моисея на принятие схимы, предложив ему продолжить церковное служение в священном сане. Однако сам Филарет схиму (хотя и тайную) принял, оставшись при этом действующим иерархом. На это обстоятельство, имеющее косвенное отношение к традициям, утвердившимся в 40 - 60 годы XIX века у старцев Оптиной, стоит обратить внимание. Итак, 13 июля 1841 года, являясь членом Св. Синода и митрополитом Киевским, священноархимандритом Киево-Печерской лавры Филарет (Амфитеатров), к тому времени сменивший пять архиерейских кафедр, принял схиму в честь святого Феодосия Печерского. Уже, будучи схимником, в 1856 году он получил в награду алмазные знаки ордена святого Андрея Первозванного (59). Как такое возможно объяснить? Это далеко не праздный вопрос, тем более, если вспомнить об отношении к принятию схимы в Оптинском скиту (о чем речь еще впереди). Схима, принятая тайно, в тайне же и сохранялась - до смерти святителя. В завещании Филарет просил похоронить его в схимнической одежде, одетой поверх архиерейского облачения.

Биографы владыки еще в 80-х годах XIX века пытались ответить на вопрос: законно или незаконно он поступил, приняв схиму и оставаясь на кафедре. По их мнению, в этом не было никакого преступления - для доказательств приводились примеры афонских монахов, где всегда схимничество «признавалось безотличным от нашего монашества « пример митрополита Тобольского (в 1702-1721 годах) Филофея (Лещинского), принявшего схиму, но через несколько лет вновь занявшего покинутую ранее кафедру. Приводилась и информация из святцев. В результате делался вывод о законности принятия схимы митрополитом Филаретом, продолжавшим до смерти свое архиерейское служение - получалось, что схимническое »состояние как нельзя более соответствовало истинному духу и идее, какие заключаются в истинном строжайшем понятии о епископстве» (60). Впрочем, логика апологета схимничества митрополита Филарета несколько нарушается необходимостью доказывать правильность его, митрополита, действий, - если все сделано хорошо, то зачем об этом было столько говорить?

Но для нас важно отметить иное: сам факт схимничества основателя Оптинского скита. Волею судьбы оказавшийся на вершине церковной власти в России (будучи одним из трех русских митрополитов), Филарет продолжал оставаться истовым монахом, выше всего ставившим иноческую уединенную жизнь. Приезжая в Оптину пустынь, он как мог старался помочь ее старцам, тем более что и отца Моисея, и отца Леонида (Нагол-кина) он хорошо знал и понимал (61). После 1825 года Филарет не забывал о ските, но лично после своего перевода из Калуги бывал в Оптиной лишь два раза: 17 июня 1837 года, проезжая из Петербурга в Киев и 20 мая 1842 года. Оба раза он демонстрировал самые добрые чувства по отношению к отцу Моисею и насельникам скита. Примечательно, что в 1837 году владыка уклонился от принятия почетного поздравления Козельского городского головы, заявив: «Митрополит в монастыре, а здесь, в скиту, он - просто инок» (62).

Тогда же он заступился за старца Леонида, которому Калужский архиерей Николай (Соколов) запретил носить схимническую одежду. Дело было в том, что старец принял схиму тайно. Келейное принятие схимы (с именем Льва) произошло в начале XIX века в лесу около Белобережской пустыни, где отец Леонид недолгое время настоятельствовал. Проживая в одной келье со своим наставником, учеником преподобного Паисия Величковского схимонахом Феодором, проводя время в уединенной молитве и изучении святоотеческих творений, он, по существу уже тогда продолжал традицию иноческого делания, заложенную преподобным Паисием Величковским. Примечательно, что к тому времени относится и знакомство Леонида с игуменом Филаретом (Амфитеатровым) - настоятелем Севского монастыря и префектом духовной семинарии (63). Зная это, легко понять, почему в 1837 году Филарет, посещая Оптину и ее скит, встретился со старцем, вел с ним оживленный разговор и упросил местного архиерея разрешить ему, Леониду-Льву, носить схимническую одежду. Такое отношение к отцу Леониду имело благотворное влияние на дело укрепления старчества в Оптиной (хотя калужское епархиальное начальство и далее не доверяло старцу) (64).

Посещая скит в 1842 году, митрополит Филарет (уже тайный схимник!), вновь проявил себя не как церковный администратор, а как молитвенник, обратившись к настоятелю пустыни с весьма характерным заявлением: «Отец Моисей! Веди всех их (иноков. - С. Ф.) в Царствие Небесное, - ни одного не оставляй (курсив наш. - С. Ф.). Желание всеобщего спасения и призыв содействовать этому - достаточное доказательство понимания митрополитом одной из главных задач, решавшихся скитскими старцами и в какой-то степени признание отца Моисея тоже старцем. Это тем более показательно, что некоторым Моисей «казался «простецом», не слишком далеким и без особых талантов иноком» (66). Рассуждая об этом, В. А. Котельников справедливо, на мой взгляд, замечает: «Вообще, внешний колорит оптинского монашества имеет для стороннего наблюдателя чрезвычайно скромный, неяркий, как будто приглушенный вид. Это цвет смирения». Исходя из сказанного, оценивать «простоту» архимандрита Моисея оказывается достаточно просто: дар духовного разумения он не стремился как-либо показать, а свой природный ум проявлял обычно при решении хозяйственных дел (хотя с юности блестяще знал Священное Писание и аскетическую литературу). Понимая, что монастырь - это еще и большое хозяйство, Моисей сознательно предоставил старцам духовное руководство братией. «Разделение обязанностей» сыграло позитивную роль в деле духовного роста Оптиной, ибо сам настоятель делал все возможное для того, чтобы «всякому желающему дать возможность пользоваться советами старцев». Гостиницы для бесплатного размещения бедных богомольцев, столовые и т.п. - все это примеры того, как отец Моисей содействовал развитию старчества.

Однако не только хозяйственная его деятельность создала ему славу одного из главных деятелей возрождения Оптиной пустыни. Архимандрита Моисея, большого любителя богословской и церковной книги, можно по праву считать основателем оптинской библиотеки (она была создана в 1854 году, до этого книги хранились в ризнице). Не одобряя индивидуального владения книгами, настоятель сделал свое собрание (более 1500 книг), равно как и собрание брата - игумена Антония, достоянием всех оптинских иноков. За короткое время библиотека существенно пополнилась, к 1860 году насчитывая уже 4124 экземпляра (в том числе 99 «рукописей на бумаге»)(67).

За несколько дней до кончины, 6 июня 1862 года (68), уже смертельно больной, архимандрит Моисей сумел, наконец, испол нить свое заветное желание, приняв схиму. Прожив всю жизнь в монастыре, настоятель Оптиной прекрасно знал все достоинства и недостатки "мира", в течение жизни постоянно сталкиваясь в своих хозяйственных нуждах с самыми разными его представителями и занимаясь тем, чем менее всего хотел заниматься с юности. Его подвиг был добровольной жертвой возрождавшемуся в России старчеству, искренним "насадителем" которого он, без сомнения, являлся.

К архимандриту Моисею (равно как и ко всем оптинским старцам), думается, можно отнести слова видевшего расцвет пустыни и ее славу современника: "Аскетизм прекрасен, - если он не официален, не "по должности", а есть личное биографическое явление, целомудренно скромное и непритязательное" (69).

Примечания