В.А.Котельников

Возлюбленные митрополиты и епископы, возлюбленные отцы и монахи, светлейшие профессоры, дорогие братья, сестры и друзья!

С великой радостью обращаю к вам приветствие, свое и общины. Мы радуемся вашему присутствию здесь, в Бозе, этому вашему сожительству с братией. Это подлинно благословение от Господа, и мы рады разделить с вами эти дни научного исследования, слушаний, братского диалога, сопоставления ради большего взаимопознания и особенно ради примирения между христианскими Церквами.

С великой радостью мы принимаем здесь значительное число епископов различных Церквей, которых я позволю себе назвать и поприветствовать особо: епископ Феофан Магаданский, делегат Его Святейшества Алексия II Московского Патриарха; епископ Каллист Диоклийский, представляющий Его Святейшество Варфоломея I и Константинопольский Патриархат; митрополит Илия Бейрутский, делегат Антиохийского Патриарха Игнатия IV. Также с нами епископ Ириней Слатинский, посланец Его Блаженства Патриарха Румынского Феоктиста, и митрополит Серафим Германский, от Румынской Православной Церкви, а также - митрополит Емелиан Силиврийский, от Вселенского Патриархата, монсиньор Сотир Феррара, монсиньор Пьерджорджо де Бернарди, который здесь от Епископской конференции Пьемонта, монсиньор Йохан Бонни, посланник понтификальной Комиссии по содействию христианскому единству. Я также рад приветствовать квестора Бьеллы, который своим присутствием хочет означить интерес квестуры к нашей конференции. Всем им хочу сказать: «Добро пожаловать!» - и выразить радость Общины принять их.

Маршрут, ведший нас в эти годы к познанию русской духовности, ко все более осознанной любви к Русской Православной Церкви, через слушание истории ее святости, через братские встречи, через обмен дарами (в принятии дар каждого становится даром для другого), этот маршрут ведет нас в этом году к углубленному раздумью о том, что очень существенно для передачи христианской веры, для жизни во Христе, о духовном отцовстве.

Уже в прошлом году, пройдя вместе «Путями русского монашества», мы увидели, что духовное наставничество неотделимо от внутренней жизни монаха и является краеугольным камнем монашеской общины, святой киновии.

И не только. Духовное отцовство, в частности смиренное служение тех отцов и матерей русского монашества, что описываются в «духовном наследии» старца Паисия, было в России одним из избраннейших инструментов для оживления связи, которая направляет - не формально, а реально - монашеский опыт, конкретный и существенный, стимулирует и укрепляет жизнь всей Церкви, полнокровно участвует в истории.

В истории монашества уже начиная с первого тысячелетия можно приметить два всегда присутствующих полюса, чтоб не сказать две различных традиции, являющие собой связь между монашеством и Церковью вообще. Одна традиция представлена прежде всего отцами пустыни, теми, кто проводил анахоретскую уединенную жизнь в Скиту, в Нитрии, в Келлии и в Вифаиде, что было возрождено в русской «северной Фиваиде» в XIV-XVI веках. Эта традиция характеризуется прежде всего как fuga mundi, некое бегство мира, которое порой рисковало стать бегством от Церкви...

Но в -России всегда была представлена также и другая традиция, в которой монашеская жизнь - духовная сердцевина Церкви. Эта традиция восходит к Пахомию и его киновийным монастырям, с их тесной связью с Александрийским Патриархом. Святитель Василий Великий дал ей теологическое обоснование, сделавшее киновийные общины способными к постоянной и динамичной связи со всей Церковью.

Линия развития Оптиной пустыни, появление в ней отца Моисея и анахоретов из рославльских лесов, которые, будучи призваны в Оптину калужским епископом Филаретом, основали скит не только для того, чтобы продолжить исихастскую жизнь, но также и для того, чтоб быть открытыми общественному служению, помнит пахомианское движение, его понимание монашеской жизни как служения Церкви и людям.

Вопрос, который ученики задавали отцам пустыни: «Отче, скажи мне слово», - будет звучать как обращение бесчисленных русских христиан к монахам Оптиной: «Батюшка, скажи мне хоть что-нибудь, хоть одно слово»...

Оптинский опыт, на протяжении более чем ста лет - от возрождения обители в начале XIX века до эпохи мучеников века XX o- стал великим училищем христианской и монашеской жизни, духовным движением, способным дать ответы на вопрошания современного человека.

Великие оптинские святые, канонизированные Русской Церковью в последние годы, были прежде всего людьми, способными слушать, вопрошать слово Божие и посему способными выслушать другого, заметить то, что горело в сердце брата, понять и различить помышления сердечные, взять на себя страдания, даже грехи и тяготы приходивших доверить их.

Что удивляет в образе старцев, так это прежде всего искусство обращать вопросы собеседников и направлять их к самой сути христианской жизни. Это великое мастерство духовных отцов Оптиной - обращение вопросов к главному. Было нормально, когда одни из приходивших в пустыню искали видений, другие устремлялись к небу, иные искали Бога в самоосудительном умервщлении плоти, в некоем бегстве в божественное, не признающем ничего дебелого, человеческого. Но отцы Оптиной отвечали, что место, где по преимуществу действует Дух Святой, - конкретная повседневная жизнь, человеческие взаимоотношения. Они обращались к смиренному познанию собственного человечества как к месту присутствия Бога, Его милосердия и любви.

Хотел бы обозначить по крайней мере три аспекта в опыте Оптиной, которые представляются мне все еще существенными для нас, живущих сегодня, - три аспекта, требующих осуществления. Мы находим их представленными, при некотором различии оттенков, в духовных творениях всех великих старцев, от Леонида и Макария до Амвросия и его учеников.

1. Во-первых, из опыта старчества в Оптиной становится ясно, что духовная жизнь прививается к жизни вполне человеческой и посему телесной. К жизни во плоти. Как напоминает апостол Павел, «мы ходим верою, а не видением» (2 Кор. 5:7). Итак, христианин не стремится уничтожить человечество, чтоб потеряться в божестве, желает не «совлечься, но облечься, чтобы смертное поглощено было жизнью. На сие самое и создал нас Бог, и дал нам залог Духа» (2 Кор. 5:4-5).

В связи с этим не удивляют слова лечащего врача старца Макария во время болезни последнего (возможно, это был К. К. Пфель), написанные им одному из скитских монахов: «Только теперь могу сказать, что я видел человека, говорил с человеком. Не знаю, почему я прежде его не видел, а 18 лет знакомства, кажется, могли открыть глаза. Вот как трудно видеть совершенство, а достигнуть до совершенства, я думал, не в натуре человека. Представьте себе теперь мое положение: увидеть человека таким, каким он должен быть. Я чувствую себя нездоровым: так нечаянно увидеть живой образец человека потрясло меня». Своей жизнью Макарий явил человека, каким его задумал Бог, человека, каким Бог его возжелал и каким создал.

Великая человечность старцев, их способность отвечать на вопросы практической, даже домашней жизни - не просто внешняя характеристическая черта. Эта способность рождается из существенной характеристики их христианства.

Только благодаря своему усердию в изучении Писания и Отцов, только благодаря познанию собственного сердца, и прежде всего познанию собственного греха, старцы могли произносить слово жизни применительно к духовному состоянию каждого из их духовных детей. Также и смирение великих оптинских отцов не есть одна из добродетелей, которой они следовали через аскетический подвиг, но проистекает из познания собственного внутреннего состояния, собственного ничтожества, просвещенного и преображенного благодатью и милосердием Божиим.

«Вы находите нужду во мне ко излечению язв ваших, - пишет Макарий одному из своих корреспондентов. - Но что я есмь? прах и пепел, и тож, имеющий много ветхого человека действий. Ищите врачества у премилосердаго Господа нашего Иисуса Христа; язва прободенного сердца Его, любвеобильного, для всех отверста, и всегда готова к омытию греховных наших скверн; токмо не удаляйтесь врача. Просите, ищите, толцыте во врата Его милосердия!».

Старцы направляли своих духовных чад к истинному внутреннему Учителю, к истинному Врачу душ и телес, к истинному духовному Предводителю, так чтобы Христос и Святой Дух управляли сердцем человека. Действительно, Святой Дух ~- вот внутренний Учитель, по учению апостола Иоанна: «Помазание. которое вы получили от Него, в вас пребывает, и вы не имеете нужды, чтобы кто учил вас; но как самое сие помазание учит вас всему, и оно истинно и неложно, то, чему оно научило вас, в том пребывайте» (1 Ин. 2:27).

Только Бог - истинный Педагог, истинный Конструктор... В определенном смысле, духовность прививается к человеческому сердцу от Самого Бога: кто не принял от Бога этого научения, не может вынести истинного света. Если существуют учители-носители божественного света, познавшие Бога, то только потому, что сам Бог открывается их уму, а также уму руководимых ими. В противном случае свет остается ослабленным, недейственным. 2. Подобное осознание духовной жизни христианина требует также надежного, образования, веры осмысленной, питаемой Священным Писанием и святыми Отцами. Необыкновенная издательская активность Оптиной пустыни имеет внутреннюю связь с этим человеческим, и одновременно духовным, требованием.

«Все, что написал вам, не от дел моих, но от отеческих писаний, что нашел по разумению моему нужным для вас, а паче напомнил и себе», - пишет Макарий3. Духовная жизнь должна быть напояема от источников великой традиции, начиная со Священного Писания, Далее он говорит: «Читайте духовные книги, творения греческих святых Отцов, и прочих наших церковных учителей. Невозможно скоро научиться всякому художеству, а кольми паче художеству художеств - духовной жизни и исканию спасения». Здесь слышится эхо того требования к духовной жизни, что было когда-то выражено Василием Великим.

Монашество Оптиной было монашеством «ученым» не в смысле эрудиции, но в значении премудрого познания Слова, в слышании, в размышлении, в созерцании, мы на Западе сказали бы - в пережевывании... Это «учение», берущее начало от усердия в изучении слова Божия, содержащегося в Писании, «учение», симфонически исследуемое и испытуемое всем церковным единством, привело в первом тысячелетии к богословию великих Отцов и Вселенских соборов.

3. Наконец, служение старчества не может быть отделено от всей общинной жизни Оптиной. Великие старцы не были отшельниками, они осуществляли свое служение внутри общины. Несмотря на усилия, прилагаемые монахами, стремившимися идти индивидуальным аскетическим путем (а таковых было немало в период основания), служение духовного отцовства появляется как фундаментальная величина для соединения общины в единое целое, а также и как служение общины для всех христиан и для всех людей.

Монашеская община не живет для себя самой, и тем более не живет сама собою. Именно в Оптиной это было наиболее очевидно, и это можно увидеть на примере диалога с интеллигенцией XIX. века. Община монахов живет милостью Божией, но в то же время она послана в мир, ищет быть некиим знамением любви Божией к людям.

Думаю, что для возрождения монашеских общин, а также для служения 'этих общин современному обществу именно тема. духовного отцовства является одной из животрепещущих тем Церкви как в России, так и на Западе. Именно это подчеркивал Патриарх Алексий II, рассуждая о необходимости в подлинных старцах, духовных мужах и женах, которые поддерживают великое возрождение русских монастырей в это последнее десятилетие, которые осуществляли бы дело катехизации, основанное на традиции и в то же время способное ответить на вызовы, в том числе социальные, современного мира. И мы должны помнить о том внимании и заботе, которые Патриарх Алексий проявил к духовным отцам, которые порой хотели бы какой-то автономии и даже хотели бы идти каким-то собственным путем, не считаясь с единством Церкви и епископами.

Но также и на Западе чувствуется все большая необходимость подлинного духовного отцовства, поскольку пред лицом чрезвычайного академического и культурного развития христианства часто трудно найти пастырей, способных, прежде всего к рассудительности, способных быть отцами в вере, а не только социальными тружениками.

Быть может, именно это и есть почва для возобновления диалога между Церквами Востока и Запада, если они оставят взаимные упреки, просходящие от различия в опыте и объединят, во исполнение Евангелия, усилия, для того чтобы противостоять вызовам современной культуры и всего современного мира.

Приступая к характеристике первого оптинского старца и начиная рассказ о становлении старчества в пустыни, уместно определить сам феномен, о котором пойдет речь.

Старец имеет в аскетике исключительное значение, хотя разные обстоятельства в истории православного монашества могли заслонять или искажать эту фигуру. Церковное предание во все времена напоминало об этом значении старца, и не случайно в России был так распространен и любим рассказ из Пролога от 15 октября о старце и ослушавшемся его ученике, подчеркивающий нерасторжимую духовно-мистическую связь между старцем и его духовным чадом. Суть этой связи в том, что возникает сокровенная духовная общность двоих, как бы качественно новое духовное существо, о чем сказано Апостолом: Христос разрушил стоявшую между двумя преграду, «дабы из двух создать в Себе Самом одного нового человека, устрояя мир, и в одном теле примирить обоих с Богом посредством креста» (Еф.2:15-16).

Чтобы действительно стать духовным чадом старца, надо совершить один из главнейших аскетических актов - «отсечение воли», т.е. абсолютно отказаться от своеволия, от следования собственным «похотениям», которые возникают из плотской природы человека, «набираются снизу чрез чувства и держатся в воображении чувственных вещей», замечает Григорий Палама. Собственной твоей волей должна стать только воля старца - и в малом, и в большом. Затем абсолютным законом послушания у старца становится «откровение помыслов» - постоянная и предельно искренняя исповедь о всех движениях души в бодрствовании и во сне.

Воля старца направлена ко Христу; идущие за старцем идут за Христом, как это постоянно подчеркивает Симеон Новый Богослов. Он же дал прекрасный образ световой цени, которая непрерывным «светолитием» связует Источник света через небесную иерархию и восходящий к ней ряд святых с тем, кто соединяется с самым последним (по времени), ближайшим святым этого ряда. Духовное соединение со старцем делает нас звеном «златой цепи», причастными нетварному свету.

Старец - духоводитель к Отцу; он возвращает своему чаду утраченное богосыновство. При этом богообщение через старца ни в коем случае не противостоит церковно-литургическому богообщению (в чем иногда неразумно упрекали старчество). Равно как и «откровение помыслов» не подменяет исповеди и не профанирует таинство покаяния. Старчество, как определяет его Г. П. Федотов, есть «особый институт преемственности духовных даров и служения миру»* , и потому его можно считать необходимым органом Тела Христова, Церкви. Для иных ее членов в иные времена общение со старцем становится едва ли не единственным способом преодолеть свое богосиротство. Василий Великий видел в монашеской киновии малую Церковь; так и старец с духовными чадами составляет малую Церковь, подобие общины учеников с Учителем во главе.

Старец - духоносен, и в этом источник его спасающего, просвещающего и целительного воздействия. Под этим углом зрения должно смотреть на православное старчество, памятуя, что это явление сверхприродного порядка.

Последняя оговорка не лишняя. Не только обыденное сознание, не только секулярная образованность, но и религиозно ориентированная философская мысль нередко склонны этизировать и психологизировать феномен старчества, тем самым неправомерно редуцируя его собственное содержание, пример чего подал еще В. Розанов**.

На самом деле старец входит в человека несравненно глубже слоя тварных его потребностей и интересов; старец затрагивает в каждом человеке нечто такое, что заставляет его пережить интимно-личное стояние пред Богом, обостренно личную вину перед Ним и сугубо личный путь спасения.

В старчестве реализовался персонализм православной аскетики. Через старца Отец взывает к нашему индивидуальному, только нашей личности присущему сыновству. Все мы раз-ли-чены у Бога; так же раз-ли-чены мы и у старца - и, конечно, не случайно оптинские старцы имели необычайную память, удерживая в ней сотни людей с неповторимо-личными подробностями их судеб, характеров, их немощей и прегрешений. В общении со старцем мы освобождаемся от нашего без-личного и мнимо-личного, спасаем свою личность от рассеяния в тварном мире. Старец всегда говорит исключительно «ко мне внутреннему», благотворит, любит вглубь единственного меня, собирает меня, разбросанного повсюду, и цельного уже меня раскрывает ко Христу.

Настоящее послушничество у старца, с полным «отсечением воли», с «откровением помыслов», есть соприкосновение двух личностей во Христе - рискнем прибегнуть к тринитарной терминологии - неслиянное и нераздельное. Не умаление личности, а во взаимном смирении и любовной открытости возрастание личности до богочеловеческой меры.

Именно такое старчество стало устанавливаться в русских монастырях с конца XVIII века - прежде всего благодаря Паисию Величковскому и его ученикам, которые прошли школу святоотеческой аскетики и «умного делания», усвоив там теоретические уроки «Добротолюбия» и практику духовного подвижничества и окормления.

Из учеников этих можно упомянуть иеромонаха Василия (в миру Владимир Тимофеевич Кишкин, из старого дворянского рода), подвизавшегося в Белобережской пустыни, старца Клеопу из Островской пустыни и другого схимонаха Клеопу из той же Белобережской, где он подвижничал вместе со схимонахом Феодором. Оба последних имеют уже самое непосредственное отношение к первому оптинскому старцу Леониду.

Его мирское имя было Лев Данилович Наголкин. Родился он в 1768 году в городе Карачеве Орловской губернии в мещанской семье, около десяти лет служил приказчиком у купца, торговавшего пенькой, много поездил по России, и это, собственно, все, что мы знаем о его жизни в миру.

Судя по всему, не было серьезных внешних причин для того, чтобы Льву Наголкину, молодому, здоровому, удачливому, оставлять мир и уходить в монастырь. Причины были, конечно, внутренние, но о них сам Лев никогда не говорил, и у нас нет источников, которые бы на эти причины указывали.

Тем не менее известно, что в 1797 году он поступает послушником в Оптину пустынь, но пребывает в ней на этот раз лишь два года, перейдя в Белобережскую обитель Орловской епархии, где настоятельствовал тогда упомянутый выше иеромонах Василий (Кишкин). В 1801 году послушник Лев был пострижен в мантию с именем Леонид, 22 декабря того же года рукоположен в иеродиакона, 24 декабря - в иеромонаха. Его аскетический авторитет среди монахов уже в ту пору был настолько высок и бесспорен, что братия в 1804 году единодушно избирает его настоятелем, о чем сам Леонид поначалу не знал. Он исполнял свое обычное послушание на квасоварне, когда ему сообщили об избрании и, даже не дав снять фартука, повезли оттуда на утверждение к архиерею.

Вскоре в Белые Берега переселился и отец Феодор, ближайшим учеником которого Леонид стал незадолго до того, во время пребывания в Чолнском монастыре. Теперь под руководством возлюбленного учителя Леонид приобщился к высшему иноческому деланию - непрестанной молитве Иисусовой. Впоследствии в духовном общении со старцем Феодором Леонид провел в разных монастырях без малого 20 лет, восходя на новые ступени аскетической лествицы. Восхождение это давалось ему ценой огромных усилий.

В нем особенно явственно выступало волевое начало аскетики, подвиг трудничества - в отличие от двух других великих оптинских старцев. Леонид может быть уподоблен ветхозаветному Иакову, в поте лица работающему у Лавана, чтобы сначала получить Лию, а затем уже Рахиль.

В старце Макарии будет явлен дух, уже высоко поднявшийся над телесной природой, к иным испытаниями и искусам, борющийся с «мысленными бесами». Возможно, не без Промыслительной помощи Макарий был свободнее от брани с «похотениями» плоти; наружным знаком того были его физические изъяны (неправильный череп, косноязычие). Лия, образно говоря, была дарована Макарию, к браку с Рахилью вела стезя новых подвигов.

В Амвросии несомненно торжествует дух, овладевший телесной природой вполне и парящий над нею. Ему, можно сказать, сразу была дарована Рахиль, вскоре родившая Иосифа.

В аскезе Леонида открывается захватывающее зрелище борющего могучую плоть духа, медленно, подчас в крайнем напряжении одолевающего плен природный. Напряжение это сказывалось иногда в своего рода душевных судорогах - в жестах юродства, о которых рассказывают очевидцы и автор жизнеописания старца.

Как и Серафим Саровский, Леонид отличался могучим телосложением, имел зычный голос; грива густых длинных волос придавала ему сходство со львом. Недаром отец Феодор называл его «смиренный лев». Кстати сказать, имя Лев, которое Леонид носил в миру, было вновь дано ему при пострижении в схиму. Чем более необузданной силы ощущал в своей плотской природе Леонид, тем более жесткими средствами смирял он ее - никогда, однако, не нарушая своей индивидуальной меры в подвижничестве. Чем громче заявляло о себе его природное своеволие, тем беспощаднее он отсекал свою собственную волю и предавал себя в волю старца Феодора. Он подчинил себя самой суровой дисциплине - и совершилось чудо аскетического перерождения: не потому, что был скован и внешней силой принужден, а по обновленной природе своей лев становился подлинно смиренным. Умиротворенный и просветленный дух освещал умным светом лик старца, сиял в его светлых глазах; весь облик его был выражением смирения и власти одновременно - замечательный парадокс аскетики. Но именно это сочетание (как напоминает нам Р. Гвардини) передает сущность любви Бога*** .

Впервые дар духовного наставничества обнаружился в Леониде на Валааме. Там он в 1811 году, ища уединения и безмолвия, поселился в скиту вместе с отцом Феодором. Отсюда начала распространяться слава о его даре, сюда потянулись иноки и вслед за ними миряне, жаждущие облегчения совести, разрешения сомнений, утешения и совета. Но Валаам тогда не принял паисиевой прививки.

Произошло первое столкновение возрождавшегося старчества с косной синодальной иерархией - в данном случае с ревнителем «Духовного регламента» (регулировавшего жизнь Русской Церкви в петровскую эпоху) валаамским настоятелем Иннокентием. Он не мог примириться с дерзким, беззаконным, как он считал, нововведением, усмотрев в старчестве покушение на его игуменскую власть. Братия действительно стала мало-помалу отходить от настоятеля, находя в старческом скиту свет богомыслия, высокий пример подвижничества. Приезд обер-прокурора Синода князя А. Н. Голицына, который почти все время пробыл в келье старцев и даже вызвал туда настоятеля, только усугубил конфликт. Мало помогло вмешательство митрополита, который после жалоб настоятеля и выяснения дела велел оставить старцев в покое. Покоя здесь уже быть не могло; Леонид и Феодор перебрались в Александро-Свирский монастырь.

Когда скончался отец Феодор, Леонид стал искать подходящее место для себя и своих учеников. Узнав об этом, преосвященный Филарет (Калужский, впоследствии Киевский) предложил ему поселиться в новоустроенном ските при Оптиной пустыни. Но еще пять лет Свирская обитель не отпускала Леонида, и лишь в конце 1828 года ему удалось переселиться в Площанскую пустынь (где он встретился с отцом Макарием, будущим старцем), а через полгода обосноваться в Оптиной.

С приходом туда Леонида, с упрочением старчества стали освобождаться от накопившейся рутины представления о целях и путях подвижничества. Внешняя аскеза стала утрачивать былое господствующее значение, уступая место более тонкой и сложной аскезе внутренней. Подвиг телесный становился приготовлением к более тяжелому, но и более важному для христианина подвигу духовному.

Для эпохи «обрядового исповедничества» была весьма типична фигура своего рода аскета-«материалиста». Как бы в параллель торжеству вещественности, владычеству плоти в миру, возводилось в идеал сугубое умерщвление плоти в аскезе. В монашестве, держащемся такого направления, возобладало «внешнее делание»: крайне суровый пост, изнурительное бдение, вериги. Это требовало, конечно, сильной, но грубой воли, действующей зачастую обособленно, отдельно от «духовного разумения». Такая воля, достигнув психофизической власти над телом, тем часто и удовлетворялась, на том и застывала - неприметно ввергая подвижника в грех самодовольства и превознесения над ближним. Аскету такого типа был мало внятен зов внутренней близости к Христу; нередко его духовная личность оставалась в запустении. В этой среде находила себе оправдание и даже поощрение умственная скудость и душевная сухость, столь часто препятствовавшие религиозному просвещению и деятельной любви к ближнему.

Был аскет такого типа и в Оптиной - схимонах Вассиан, прославившийся тем, что проводил всю четыредесятницу в суровом посте, питаясь только в два праздничных дня. Уверовав в свою исключительную праведность, он вознегодовал против старчества, внутреннего подвижничества и вместе с другими недовольными стал писать доносы епископу на отца Леонида и отца Моисея.

Об интимно-духовной жизни отца Леонида известно очень немногое. Очевидно, богословско-философские аспекты Священного Писания и Предания его мало интересовали. Религиозно-нравственные устремления его нашли исчерпывающее выражение в аскетической практике, где он следовал тонко и глубоко понятым им святоотеческим наставлениям и урокам отца Феодора. И в «умном делании» он, вероятно, достигал высших ступеней богообщения. Об этом позволяют догадываться некоторые беседы его с учениками, когда старец говорил о необходимости молиться «всем сердцем и всем помышлением своим, всем умом своим», указывал на скрытые в человеке источники молитвенного вдохновения, которые отверзаются «или постоянным углублением в себя, по учению Отцов, или мгновенно Божиим сверлом»**** .

Поначалу и в Оптиной не обошлось без недоразумений: слишком непривычным оказался для некоторых ее старожилов новый, «еретический», как представлялось им, порядок старческого окормления. Пугал духовный авторитет старца, смущало обилие текущего к нему народа.

Это было не что иное, как свойственное всякому движению историческое беспамятство, возникающее на больших хронологических дистанциях. Начала и основания постепенно погружаются вглубь, закрываются наслоениями, выпадают из ближнего ряда понятий. Остается костенеющий свод установлений, которые могут регулировать деятельность, но не могут ее вдохновлять. Так случалось и с аскетикой.

А хулителям Леонида следовало бы вспомнить, что основатель монашества Антоний Великий, проведя 35 лет в безмолвии и уединенном подвижничестве, стал затем (по выражению Афанасия Великого) «благим врачом» для всего Египта. Так же поступали и многие столпники. А преподобный Исидор Пелусиот, заботясь о спасении христианских душ, писал учительные письма - их было не менее десяти тысяч - к лицам разных сословий и состояний.

На Леонида жаловались, просили запретить паломничество к нему. Во избежание неприятностей архиерей повелел перевести Леонида из уединенной кельи на пасеке в монастырь и не допускать к нему мирян. Старец смиренно подчинился приказу, взял в руки келейную свою икону Богоматери, Владимирскую, и с пением «Достойно есть...» пошел в свою новую монастырскую келью. Но ни запретить старчество, ни отлучить старца от иноков и мирских было уже невозможно. В 1837 году в Оптину приезжал митрополит Киевский Филарет, и благодаря его вмешательству гонения на Леонида прекратились и была восстановлена его схима.

К старцу приходили самые разные люди. И с каждым из них (а многие посещали его неоднократно), в каждый момент Леонид безошибочно избирал необходимые тему и тон разговора. Он быстро и верно схватывал состояние пришедшего и ситуацию общения. Но, главное, он узнавал скрытые немощи и грехи, которые человек подчас прятал и от самого себя и которые лишь много позже становились известны окружающим, а от них уже и свидетелям старческой беседы. Спустя годы последние могли оценить настоящий смысл намеков, в свое время понятных и чувствительных лишь собеседнику старца. Иной раз то были даже не намеки, а как будто моментальные касания целительного ланцета воспаленного места в душе, вскрытие тайного абсцесса, облегчающее совесть и ум грешника. Именно так это происходило в общении с Леонидом скитского иеромонаха отца Илария (в миру Иван Иванович Гурьянов), которого долго мучили забытые им самим прегрешения. Леонид умел пробуждать покаянную память, которая только и открывает простор для метанойической активности человека, ибо дает реальную возможность ощутить себя другим перед Богом, достойным прощения и милости Его. И это несравненно полнее и глубже освобождает сознание от болезненного давления вытесненных в подсознательную сферу отрицательных рефлексий, чем то могли достичь в следующем столетии психоаналитические процедуры.

Вместе с тем отец Леонид нередко оставлял серьезный тон и уснащал свою речь шутками - то в простонародной манере (на что был большой мастер), то совершенно неожиданно для многих, впервые с ним познакомившихся, прибегал к тонкой иронии и приводил, как всегда кстати, анекдоты из римской истории (которую хорошо знал из старинных переводов Тацита и других авторов).

В силу праведности своей отец Леонид мог дерзновенно предстоять пред Господом за человеческие грехи в надежде на милосердие Его. Так, не восставая против установлений Церкви, а на себя лично принимая несанкционированный Церковью, но христианский по смыслу своему акт, он оставил нам совет о молитве за самоубийц, повод к чему дало несчастье, постигшее его ученика Павла Тамбовцева, чей отец покончил с собой. Есть основания полагать, что эта молитва вошла в обиход в России; позже на нее указывал и старец Амвросий***** . Словно вслед этим наставлениям Леонида писаны Достоевским те страницы «Братьев Карамазовых», где старец Зосима развивает тему самоубийства и возможности молитвенного заступничества за самоубийц.

Слава о подвижничестве отца Леонида распространилась не только в России, но и на православном Востоке. На Афоне о старце узнал инок Парфений (в миру Петр Агеев), впоследствии знаменитый духовный писатель, игумен Гуслицкого монастыря.

Возжелав увидеться с Леонидом и получить наставления, он в сентябре 1841 года добрался до Оптиной, беседовал со старцем и оставил нам выразительное описание этой встречи****** .

Ближайших учеников у отца Леонида было немного, и среди них особое место рано занял инок Макарий.

Его послушничество у Леонида началось в Площанской обители, а продолжилось затем в Оптиной. Отец Леонид очень скоро оценил большую искушенность Макария в богомыслии и во «внутреннем делании» и смотрел на него не как на ученика, а скорее как на друга и сподвижника. Их отношения были отношениями духовного братства; для всех иноков, для близких к ним мирян они составляли как будто единый ум и единую волю в двух лицах, «так что когда не стало отца Леонида, осталась живою другая половина его - отец Макарий»******* , - характеризует их историк русского подвижничества. В Оптиной Макарий помогал отцу Леониду вести переписку, и, в сущности, они были действительно соавторами многих учительных писем; недаром же, подписывая их, Леонид всегда ставил рядом со своим именем имя Макария. Последний, еще при жизни старца став духовником обители и скитоначальником, ничего не предпринимал без совета отца Леонида.

Незадолго перед кончиной (он преставился 11 октября; 1841 года) Леонид прямо указал на Макария как на своего преемника. Макарий стал вторым оптинским старцем.