Значение о. Моисея не только в том, что он создал внешний расцвет Оптиной Пустыни, но и возможность ее духовного расцвета создалась благодаря его сотрудничеству со старцами Львом и Макарием. Сам он с молодых лет понял сущность и глубину духовной жизни. С ним беседует в Москве прозорливая старица Досифея и направляет его в Саровскую обитель, где он принимает духовные наставления от самого преподобного Серафима. Далее о. Моисей подвизался среди пустынников в Рославльских лесах на подобие древних египетских отцов, проводя 6 дней в одиночества, в вычитывании ежедневного круга богослужений и в умной молитве и сходясь в Воскресный день с другими старцами для совместной молитвы. На Пасху, Рождество и другие великие праздники приходил священник и приобщал всех запасными дарами. В 1812 году нашествие французов прерывает пустынножительство о. Моисея, который поступает в Белобережскую пустынь и здесь встречает трех выдающихся подвижников: о. Феодора, Клеопу (учеников Паисия Величковскаго) и их спостника о. Леонида, незадолго перед этим бывшим строителем этой обители. Это три великих имени в истории русского монашества. Встреча с о. Леонидом была промыслительна. Когда о. Моисей после основания им оптинского скита (в 1825 г.) сделался настоятелем всей обители (1826), в скит прибыл о. Леонид (1829) и положил начало старчеству. Благодаря тому, что о. Моисей прошел тот же духовный путь внутреннего делания, что и о. Леонид, между обоими строгими подвижниками было глубокое взаимное понимание, полное единодушие в полном смысле этого слова. И если епархиальное начальство не понимало сущности старчества и преследовало старца Леонида (в схимe Льва), то о. Моисей, бывши и сам на одинаковом духовном уровне со старцем Львом, понимал великое значение старчества и между Старцем и Настоятелем никогда не бывало малейшего трения. Таким образом старчество, процветавшее в Оптиной, обязано всецело своим существовавшем отцу Моисею.
Сам строгий постник и подвижник, о. Моисей преисполнен был самой нежной любовью к людям и был сострадателен к их погрешностям. Вот один из множества примеров: в обители работал печник, плутовавший и неисправно работавший. О. Архимандрит решил его рассчитать, но печник просил прощенья и обещал исправиться. О. Архимандрит простил его и снова нанял. Эконом, узнав об этом, говорит о. Моисею: "Батюшка! Вы опять того печника наняли, ведь он плут, как и Вам хорошо известно" - "Да, ведь он бедный, человек, я видел, что на нем и рубашки-то нет, а только кафтан, надобно ему помочь, притом он обещал исправиться". "Батюшка, когда же он исправится? Он известный негодяй!" "Как! человек хочет исправиться, а ты говоришь, что он негодяй, это ты негодяй! Ступай!" Так эконом и ушел.
Неподражаемо было искусство о. Архимандрита говорить с каждым в его тоне; с образованными на их языке, а с средними сообразно с их понятиями и их образом речи. Он хорошо понимал потребность каждого. С удивительным искусством старался он всегда избегать среди бесед разговора о людях в смысле их осуждения. "Да, кто же может это одобрить" - скажет он мягко.
"Слово его было сладко, встреча радовала, приветствие его было драгоценно, так всегда было обдуманно и нежно. Эта прекрасная душа ни перед кем не оставалась в долгу" (Игумен Антоний Бочков). Состраданье к бедным о. Моисея не имело предела. Разорившийся торговец привез продавать негодную сбрую. О. Моисей ее купил и на упрек эконома: "все гнилье, на что вы это купили?" - ответил: "Экой ты, брат, какой, ведь продавал то человек бедный и у него пятеро детей, все равно надобно ему и так помочь". Таких случаев множество. Не отказывая бедным в помощи, питая множество странников и в трапезе и на гостинице и все бесплатно, когда монастырь сам нуждался в средствах, о. Архимандрит нередко предпринимал и новые постройки с целью прокормить бедных людей из окрестных жителей. Он построил огромную ограду вокруг монастыря. "Ничего нет, хлеба даже у братии нет, а он этакую огромную постройку ведет. И повел, и повел, да так без перерыва и довел ее до конца, а ограда то какая, несколько домов каменных можно из нее выстроить".
Однажды был пожар, сделавший убыток на 2 тысячи. Вынесли на пожар чудотворную икону Казанской Бoжиeй Матери. Стали с ней против ветра, и последний изменил свое направление, обратился в лес и пожар был потушен. О. Моисей после выразился о пожаре так: "да, уж нельзя не подумать, что это плоды моих грехов. Беды ходят по людям, а не по лесу. Приятен Богу человек в пещи смирения. И так благо мне, что смирил меня Господь." Иоанн Лествичник говорит: "Где не присутствует свет, там все мрачно и где нет смиренномудрия, там все нечисто и суетно".
Всю жизнь о. Архимандрита можно выразить такими словами: он жил сокровенно в Боге. Среди непрестанных забот и попечений внешних, нем был "потаенный сердца человек в неистлении кроткого и молчаливого духа" (1 Петр. 3, 4).
Одна игуменья, окруженная сестрами встретила о. Моисея на дороге. Все они ему поклонились, прося благословения, но он, всегда приветливый, шел не замечая никого. Игуменья громко назвала его имя, он очнулся, удивился, что около него целая толпа людей, стал извиняться. Но выражение лица его, орошенное слезами свидетельствовало в каком состоянии его застигли. Он настолько углубился в молитву, что не заметил монахинь.
"Сам то я хуже всех", часто повторял о. Архимандрит; "другие может быть только думают, что они хуже всех, а я на самом деле дознался, что я хуже всех". Сбывались на нем слова прп. Аввы Дорофея: "Как деревья, когда на них бывает много плодов, то самые плоды преклоняют ветви к низу и нагибают их, так и душа, когда смиряется, тогда приносит плоды и чем более приносит плода, тем более смиряется, ибо и святые, чем более приближаются к Богу, тем более видят себя грешными". На вопрос одного иеромонаха о келейном правиле о. Моисей сказал: "да, я прежде различныя правила исполнял, а теперь мне осталось одно только правило - мытарево: "Боже, милостив буди мне грешному" (Лк. 18, 13).Так смиренно выражался о себе Старец, но близко знавшим и понимавшим его жизнь было очевидно в нем не только "деяние", но в "видении восход", т. е. созерцательная молитва и богатство дарований. О. Архимандрит Моисей успел благополучно скрыть себя от людей, почему при жизни его многие, не знавшие его близко считали его, хотя и хорошим, но обыкновенным человеком: только духовные мужи, "востязующие вся", по слову Апостола (1 Кор. 2, 15), ощущали благоухание добродетелей о. Моисея и считали его высоко-духовным Старцем, не напрасно проведшем жизнь свою в трудах и подвигах. На нем исполнились слова Св. Епископа Нифонта: "в последнее время те, которые по истине будут служить Богу, благополучно скроют себя от людей и не будут совершать среди них знамений и чудес, как в настоящее время, но пойдут путем делания, растворенного смирением, и в Царствии Небесном окажутся больше Отцев, прославившихся знамениями (Варсануфий Великий, Москва 1855 г., стр. 654).
